[сергей сити авто]

500 русских против 40 000 персов: невероятная история об отряде полковника Карягина.

На офицерском совете были предложены два варианта: или мы остаемся здесь все и умираем, кто за? Никого. Или мы собираемся, прорываем персидское кольцо окружения, после чего ШТУРМУЕМ близлежащую крепость, пока нас догоняют персы, и сидим уже в крепости. Там тепло. Хорошо. И мухи не кусают. Единственная проблема - нас по-прежнему десятки тысяч караулят, и все это будет похоже на игру Left 4 Dead, где на крошечный отряд выживших прут и прут толпы озверевших зомби.
Left 4 Dead все любили уже в 1805-ом, поэтому решили прорываться. Ночью. Перерезав персидских часовых и стараясь не дышать, русские участники программы "Остаться в живых, когда остаться в живых нельзя" почти вышли из окружения, но наткнулись на персидский разъезд. Началась погоня, перестрелка, затем снова погоня, затем наши наконец оторвались от махмудов в темном-темном кавказском лесу и вышли к крепости, названной по имени близлежащей реки Шах-Булахом. К тому моменту вокруг оставшихся участников безумного марафона "Сражайся, сколько сможешь" (напомню, что шел уже ЧЕТВЕРТЫЙ день беспрерывных боев, вылазок, дуэлей на штыках и ночных пряток по лесам) сияла золотистая аура 3,14здеца, поэтому Карягин просто разбил ворота Шах-Булаха пушечным ядром, после чего устало спросил у небольшого персидского гарнизона: "Ребята, посмотрите на нас. Вы правда хотите попробовать? Вот правда?".
Ребята намек поняли и разбежались. В процессе разбега было убито два хана, русские едва-едва успели починить ворота, как показались основные персидские силы, обеспокоенные пропажей любимого русского отряда. Но это был не конец. Даже не начало конца. После инвентаризации оставшегося в крепости имущества выяснилось, что еды нет. И что обоз с едой пришлось бросить во время прорыва из окружения, поэтому жрать нечего. Совсем. Совсем. Совсем. Карягин вновь вышел к войскам: -Друзья, я знаю, что это не безумие, не Спарта и вообще не что-то, для чего изобрели человеческие слова. Из и так жалких 493 человек нас осталось 175, практически все ранены, обезвожены, истощены, в предельной степени усталости. Еды нет. Обоза нет. Ядра и патроны кончаются. А кроме того, прямо перед нашими воротами сидит наследник персидского престола Аббас-Мирза, уже несколько раз попытавшийся взять нас штурмом. Слышите похрюкивание его ручных уродов и хохот наложниц?
Это он ждет, пока мы сдохнем, надеясь, что голод сделает то, что не смогли сделать 40 000 персов. Но мы не сдохнем. Вы не сдохнете. Я, полковник Карягин, запрещаю вам дохнуть. Я приказываю вам набраться всей наглости, которая у вас есть, потому что этой ночью мы покидаем крепость и прорываемся к ЕЩЕ ОДНОЙ КРЕПОСТИ, КОТОРУЮ СНОВА ВОЗЬМЕМ ШТУРМОМ, СО ВСЕЙ ПЕРСИДСКОЙ АРМИЕЙ НА ПЛЕЧАХ. А также уродами и наложницами.
Это не голливудский боевик. Это не эпос. Это русская история, птенчики, и вы ее главные герои. Выставить на стенах часовых, которые всю ночь будут перекликаться между собой, создавая ощущение, будто мы в крепости. Мы выступаем, как только достаточно стемнеет!
Говорят, на Небесах когда-то был ангел, отвечавший за мониторинг невозможности. 7 июля в 22 часа, когда Карягин выступил из крепости на штурм следующей, еще большей крепости, этот ангел умер от о3,14зденения. Важно понимать, что к 7 июля отряд беспрерывно сражался вот уже 13-ый день и был не сколько в состоянии "терминаторы идут", сколько в состоянии "предельно отчаянные люди на одной лишь злости и силе духа движутся в Сердце Тьмы этого безумного, невозможного, невероятного, немыслимого похода".

[Timir]

Из ряда 300 спартанцев

[suprastin]

герои на таких людях всегда русь и держалась...

[Classic]

и держится до сих пор

[Кощей]

Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и
ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали
на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном
свои мускулы. В холодном сумраке они шли по немощеной улице к высоким
каменным клеткам фабрики; она с равнодушной уверенностью ждала их, освещая
грязную дорогу десятками жирных квадратных глаз. Грязь чмокала под ногами.
Раздавались хриплые восклицания сонных голосов, грубая ругань зло рвала
воздух, а встречу людям плыли иные звуки - тяжелая возня машин, ворчание
пара. Угрюмо и строго маячили высокие черные трубы, поднимаясь над
слободкой, как толстые палки.
Вечером, когда садилось солнце, и на стеклах домов устало блестели его
красные лучи, - фабрика выкидывала людей из своих каменных недр, словно
отработанный шлак, и они снова шли по улицам, закопченные, с черными лицами,
распространяя в воздухе липкий запах машинного масла, блестя голодными
зубами. Теперь в их голосах звучало оживление, и даже радость, - на сегодня
кончилась каторга труда, дома ждал ужин и отдых.
День проглочен фабрикой, машины высосали из мускулов людей столько
силы, сколько им было нужно. День бесследно вычеркнут из жизни, человек
сделал еще шаг к своей могиле, но он видел близко перед собой наслаждение
отдыха, радости дымного кабака и - был доволен.
По праздникам спали часов до десяти, потом люди солидные и женатые
одевались в свое лучшее платье и шли слушать обедню, попутно ругая молодежь
за ее равнодушие к церкви. Из церкви возвращались домой, ели пироги и снова
ложились спать - до вечера.
Усталость, накопленная годами, лишала людей аппетита, и для того, чтобы
есть, много пили, раздражая желудок острыми ожогами водки. Вечером лениво
гуляли по улицам, и тот, кто имел галоши, надевал их, если даже было сухо, а
имея дождевой зонтик, носил его с собой, хотя бы светило солнце.
Встречаясь друг с другом, говорили о фабрике, о машинах, ругали
мастеров, - говорили и думали только о том, что связано с работой. Одинокие
искры неумелой, бессильной мысли едва мерцали в скучном однообразии дней.
Возвращаясь домой, ссорились с женами и часто били их, не щадя кулаков.
Молодежь сидела в трактирах или устраивала вечеринки друг у друга, играла на
гармониках, пела похабные, некрасивые песни, танцевала, сквернословила и
пила. Истомленные трудом люди пьянели быстро, во всех грудях пробуждалось
непонятное, болезненное раздражение. Оно требовало выхода. И, цепко хватаясь
за каждую возможность разрядить это тревожное чувство, люди из-за пустяков
бросались друг на друга с озлоблением зверей. Возникали кровавые драки.
Порою они кончались тяжкими увечьями, изредка - убийством.
В отношениях людей всего больше было чувства подстерегающей злобы, оно
было такое же застарелое, как и неизлечимая усталость мускулов. Люди
рождались с этою болезнью души, наследуя ее от отцов, и она черною тенью
сопровождала их до могилы, побуждая в течение жизни к ряду поступков,
отвратительных своей бесцельной жестокостью.
По праздникам молодежь являлась домой поздно ночью в разорванной
одежде, в грязи и пыли, с разбитыми лицами, злорадно хвастаясь нанесенными
товарищам ударами, или оскорбленная, в гневе или слезах обиды, пьяная и
жалкая, несчастная и противная. Иногда парней приводили домой матери, отцы.
Они отыскивали их где-нибудь под забором на улице или в кабаках
бесчувственно пьяными, скверно ругали, били кулаками мягкие, разжиженные
водкой тела детей, потом более или менее заботливо укладывали их спать,
чтобы рано утром, когда в воздухе темным ручьем потечет сердитый рев гудка,
разбудить их для работы.
Ругали и били детей тяжело, но пьянство и драки молодежи казались
старикам вполне законным явлением, - когда отцы были молоды, они тоже пили и
дрались, их тоже били матери и отцы. Жизнь всегда была такова, - она ровно и
медленно текла куда-то мутным потоком годы и годы и вся была связана
крепкими, давними привычками думать и делать одно и то же, изо дня в день. И
никто не имел желания попытаться изменить ее.
Изредка в слободку приходили откуда-то посторонние люди. Сначала они
обращали на себя внимание просто тем, что были чужие, затем возбуждали к
себе легкий, внешний интерес рассказами о местах, где они работали, потом
новизна стиралась с них, к ним привыкали, и они становились незаметными. Из
их рассказов было ясно: жизнь рабочего везде одинакова. А если это так - о
чем же разговаривать?
Но иногда некоторые из них говорили что-то неслыханное в слободке. С
ними не спорили, но слушали их странные речи недоверчиво. Эти речи у одних
возбуждали слепое раздражение, у других смутную тревогу, третьих беспокоила
легкая тень надежды на что-то неясное, и они начинали больше пить, чтобы
изгнать ненужную, мешающую тревогу.
Заметив в чужом необычное, слобожане долго не могли забыть ему это и
относились к человеку, не похожему на них, с безотчетным опасением. Они
точно боялись, что человек бросит в жизнь что-нибудь такое, что нарушит ее
уныло правильный ход, хотя тяжелый, но спокойный. Люди привыкли, чтобы жизнь
давила их всегда с одинаковой силой, и, не ожидая никаких изменений к
лучшему, считали все изменения способными только увеличить гнет.
От людей, которые говорили новое, слобожане молча сторонились. Тогда
эти люди исчезали, снова уходя куда-то, а оставаясь на фабрике, они жили в
стороне, если не умели слиться в одно целое с однообразной массой
слобожан...
Пожив такой жизнью лет пятьдесят, - человек умирал.

М. Горький повесть. Мать.

хз быдло не быдло?

[сергей сити авто]

Горький сильно бредил....

[Кощей]

сергей сити авто :

Горький сильно бредил....

блин.... вот оно чо! а я то думаю почему блин я на улице каждый день бред вижу)

[dante]

В Грузии 300 Арагвинцев!